любви его горячей... Да, любовь его была
неподдельной, настоящей! Но ведь были и слова,
извращающие эту упоительную страсть:
«пидарасы», «гомосеки», — для иного парня власть
этих слов неодолима... плюс какой-нибудь гондон —
«настоящая мужчина», как Ублюдов... и о том,
как прекрасно чувство это, как возвышенно оно,
говорить уже нелепо: не поверит всё равно
парень, если его грубо изнасиловали в зад...
Это классно, что Ублюдов не успел... а то бы гад
в той сушилке, стоя раком, обслужил бы роту всю —
на куски порвали б сраку похотливому козлу! —
думал Саня, в жопу Ваське изливая свою страсть...
замкомвзвода педерастил в зад Ублюдова, и всласть
думал... думал он при этом о Валерке — вот в чём суть!
Хорошо, что Васька целку не успел ему проткнуть...
не успел он парню всунуть — болью зад не опалил...
И хотелось Сане думать, что Ублюдов не закрыл
для Валерки тему эту, и Валерка... может быть,
на любовь его ответит — тоже сможет полюбить...
Ночь прошла. Настало утро. И всё было, как всегда.
Стас расстраивался жутко, что вставать нужно, когда
было б в кайф ещё бы часик поваляться-полежать, —
ночью Мишу трахал Стасик и — не выспался... вставать
не хотелось ему очень!... А вот Мише — хоть бы хны,
хотя Миша тоже кончил, пока Стас его... — штаны
натянул он вмиг! Понятно, молодой ещё солдат...
Как всегда, была зарядка: отжимались, лёжа в ряд,
черпаки и салабоны, и скучающий Ашот,
глядя сверху на Антона, улыбался: «Хорошо...
жопу выше... и — по яйца!... и — ещё!... ещё сильней
засади ей! не стесняйся! вставил — вытащил... быстрей!
Представляй, что под тобою баба голая... — Ашот,
над сопящим парнем стоя, улыбался. — Хорошо...»
И Антон не обижался, и — Ашота ублажал:
задом двигая, «ебался» — с бабой трах изображал...
Улыбался Гена, глядя, как сопящий салабон
дёргал судорожно задом, имитируя любовь...
Потом завтрак — что-то типа человеческой еды...
После завтрака в курилке Стас ... напомнил молодым,
что он очень любит сало, а посылок с салом нет...
«Или вас не любят мамы?» — сокрушался Стасик-дед,
как обычно... На разводе, когда ротный объявил,
что Валерка «с замкомвзвода под начало старшины
переходит», что «каптёрка — в службе важное звено»,
старшина расправил гордо свои плечи — для него
эта фраза прозвучала, словно Моцарт или Бах
для иного меломана... А в Валеркиных глазах
радость вспыхнула, и сладко сердце ёкнуло в груди —
на мгновенье стало жарко... и Валерка ощутил,
как румянцем его щёки запылали горячо...
незаметно вдох глубокий сделал парень, и лицо
опустил он, чтобы кто-то не увидел этот жар...
На плацу стояла рота, и — понятно, что не знал
ни один стоящий парень, ч т о в Валеркиной душе
происходит... даже Саня! И хотя Судьба уже
их вела... вела навстречу, но не тот и не другой
знать не знали, что отмечен предназначенный Судьбой
сладкий миг соединенья душ и тел в огне любви,
что невидимые двери распахнулись уже, и —
оставалось им обоим лишь порог переступить...
Утро... Небо голубое... Чтобы чувства свои скрыть,
шел Валерка с Саней рядом вслед за бодрым старшиной,
упираясь в землю взглядом... а вверху — над головой —
небо было синим-синим... и, не зная, что любовь,
в нём горевшая, взаимна, замкомвзвода Иванов
не особо обольщался, — счастье было уже в том,
что Валерка, этот мальчик, будет рядом с ним... и он
шел, прекрасно понимая, что не сможет никогда
ни принудить, ни заставить что-то сделать пацана
против воли, потому что... без ответа — без любви! —
он не сможет... и не нужно! Просто... просто подолбить
можно Ваську или Вову — там взаимность не нужна:
смазал хуй, засунул в жопу и — качаешь пацана,
не особо беспокоясь, ловит кайф тот или нет...
А любовь —
