мираж! не наважденье! и о нём — о Сане! — он,
как в угаре, с наслажденьем думал... Думал салабон —
сам себя понять пытался, и... на Саню не смотрел:
взглядом встретиться боялся, но... при этом он хотел
видеть Саню постоянно! Он хотел быть рядом, и...
это было непонятно: это был угар любви
однополой, то есть гомосексуальной — к пацану!
И Валерка думал снова... Думал... Думал — и ему
страшно делалось от мысли, что он... что он? — заболел?
или, что ли, заразился?... или — что? — поголубел
в одночасье — за неделю?... Бред какой-то... Он всегда
думал: это — извращенье... Извращенье?... Но тогда
он, Валерка... что ли, тоже? Извращенец типа?... Нет!
Он ни с кем не мужеложил! Не мечтал он даже! Бред...
Вспоминая, как горячим залупившимся концом
прижимался к нему Васька там, в сушилке... и как он,
гнусный пидор, его раком наклонил... и как, сопя,
возбуждённо его лапал... — вспоминая, ощущал
он, Валерка, отвращенье точно так же, как тогда!
Это — гадость! Извращенье! Он, Валерка, никогда
так не делал... и не будет он ебаться с пацаном!
Он, Валерка, не Ублюдов — он не пидор, чтобы... Но
чем Валерка больше думал, тем он меньше понимал:
ему Васька чуть не всунул — чуть в очко не отъебал...
а он думает о Сане как о близком — о родном! —
и при этом Саня — парень!... Сероглазый салабон
в жарком сладостном угаре всё ясней осознавал,
что он думает о Сане точно так же, как мечтал
он когда-то прикоснуться к голой Веркиной груди...
то есть это было чувство эротической любви!
И он любит Саню... так же, как и Верку?... Нет, не так...
здесь другое было... Сашу он любил сильнее! Мрак:
он любил его как парня, и любовь была сильней,
и при этом понимал он, что, поскольку он не гей...
блин, такого быть не может, чтобы так вот — ни с чего...
Для Валерки было сложно разобраться в этом... но —
он пытался разобраться: если б Саня его... он
стал бы так же вырываться? — Сероглазый салабон
в своих мыслях Саню ставил вместо Васьки... и никак
он не мог себе представить, чтобы Саня... чтобы так,
как Ублюдов... невозможно! Значит, секс здесь ни при чём?
Он хотел не мужеложить — он, Валерка, был влюблён
в голос Санин, в его жесты, в интонацию, в глаза,
в его искренность, и в честность, и в улыбку... Кто сказал,
что всё это — извращенье? Нет, конечно! Но тогда...
отчего в душе смятенье?... Он, Валерка, избегал
взгляда Саниного, чтобы догадаться тот не мог, —
он себя за голубого не считал! И всё же... ох,
до чего же было сладко сознавать, что Саня — есть!
И опять пацан ... украдкой наблюдал за ним, и здесь
ничего с собой поделать он не мог... и не хотел!..
Дни счастливые летели... и огонь в душе горел,
и душа была готова отозваться на любовь...
и он ждал, как приговора, когда Саня его вновь,
как до этого бывало, позовёт в каптёрку... и
вдруг обнимет?! Замирало сердце сладостно в груди...
и — боялся он, не зная, как удастся ему скрыть
свои чувства, если Саня вдруг обнимет его... И,
вспоминая реже Верку — в смысле том, что он о ней
вообще забыл, Валерка, как влюблённый юный гей,
ожидал... чего? Он, право, в полной мере сам не знал,
что он хочет... и пугало его то, что представлял
он всё чаще, что бы было, если б Саня захотел...
Молодая кровь бурлила... Дни летели... Между тем,
Саня видел, что каким-то стал Валерка не таким:
после случая в сушилке он, Валерка, взглядом с ним
не встречался — он, казалось, избегал смотреть в глаза, —
сердце Санино сжималось от любви к Валерке: в зад
продолжая шпилить Ваську, представлял Валерку он...
Дни летели... И всё чаще сероглазый салабон
вспоминал, как в шутку Саня прижимал его к себе, —
перед сном под одеялом член упругий в кулаке
он сжимал, и сладко было, и хотелось... но не смел
он, Валерка, — не дрочил он, лишь
