который и закончился рвотой. Два часа я просидел в ванной, затем, выскользнул и прокрался в спальню. Ночью меня не тревожили, хотя в соседней комнате веселье продолжалось до утра, и Ленкины крики слышались даже сквозь мой болезненный сон.
Вечно пьяный бугай Колян поселился у нас. Ленка пробормотала что-то о том, как плохо жить в общежитии и этим ограничилась. Теперь они спали на нашей супружеской кровати, а я — в большой комнате на диване. Я смирился с положением жалкого приживалы и покорно бегал за водкой, готовил для них обеды, смеялся пошлым шуткам Коляна. Иногда приходил Витек, и они вместе издевались над телом моей жены, как хотели. Вытворяли все, что подсказывала им извращенная, пьяная фантазия. Я должен был сидеть на диване, подавать им сигареты, подносить огонь и, главное, смотреть на унижения моей жены. Ленка, мне казалось, временами и сама была не рада такому повороту событий. Во всяком случае, когда пьяные друзья били ладошками по ее трясущимся грудям, слушали хлопки и ржали, как дебилы, каковыми они, несомненно, и являлись, Ленка кричала от боли. Кричала, просила прекратить, но вскоре содрогалась мощном оргазме, длившемся до тех пор, пока мужланам не наскучивало это занятие. Тогда они заставляли мою жену отсосать у них по разу и посылали меня за пивом — развалившись на диване, удовлетворенные и сытые. Когда я приходил, нагруженный несколькими двухлитровыми бутылками, Ленка нередко, уже орала, стиснутая их толстыми, ожиревшими телами — прямо на полу, на ковре, давно пропитавшемся смесью из пролитой водки, натекшей спермы и мочи — они устраивали «бутербродик на закуску». Да, моча, как это не покажется диким, играла большую роль в их сумасшедшей жизни. Бугаи любили устраивать «золотой дождь» прямо посреди комнаты, заставляя плачущую Ленку пить мочу и размазывать ее по телу. Бывало и по-другому. Оба пьяных кретина ложились на пол, а Ленка, еще не полностью потерявшая стыд, мучительно краснея, задирала юбку и, тужась, мочилась на их заплывшие жиром лица. После чего, ползая на четвереньках, слизывала все, что сумела выдавить. Все это, как всегда, заканчивалось многократным минетом. Проглотив сперму, Ленка бежала за тряпкой и пыталась отмыть ковер, который все равно скоро стал издавать удушливый запах. В квартире у нас теперь воняло, как в общественном туалете. Однажды, вечером, придя с работы, я застал дома только Ленку.
— Колян пошел в баню с проститутками. Я у тебя там... деньги взяла... ему нужно было...
— Лена, как же... на что мы теперь будем жить? — я заметил, что в квартире только что закончилась очередная оргия. На столе — как всегда гора посуды, пустые бутылки Ковер — мокрый. Все это нужно было убрать, вымыть, попытаться заглушить запахи.
Ленка молчала. В глазах — тупая печаль и покорность судьбе.
— Кто тут был? Еще и Витька?
— Нет, — она смотрела в сторону, — приходили двое друзей Коли... они тут были втроем...
— И они... тебя... все?
— Конечно... хочешь потрогать? — она неожиданно схватила мою руку и сунула себе между ног.
Я задохнулся. Сплошное мокрое месиво. Болото. Хлюпающее горячее тесто. Тягучее, липкое, расквасившееся...
— Лена, — я упал на колени и зарылся лицом в ее оскверненное лоно, — Лена... прости... Прости меня... Я хочу! Хочу!
Я лизал, кусал ее натертые, истекающие слизью половые губы, пытался нащупать клитор, но язык то и дело проваливался в разверстое влагалище.
— Лена... я хочу...
Она оттолкнула меня, затем подняла и долго, с презрением смотрела на мое измазанное лицо. После чего, молча подошла к столу, нагнулась и оттопырила зад, словом, приняла привычную теперь для нее позу:
— Так быть, пользуйся, муженек.
И я, всхлипывая от страсти и обиды, вошел в ее оскверненное, измятое, измученное тело, почти сразу же излился, торопливо убежал в ванную и
