и слышу в спину:
— Прощай, Лара. Я не хотел, честно. Но за это благодари своего супруга. И помни, что все было по согласию.
Сижу в машине, пытаясь понять, кто я такая, и как жить дальше. Болит все. Банально? А это? Мое тело — один сплошной кусок лошадиного дерьма, расплющенный асфальтоукладчиком на дороге. Он трахал меня всем, что смог найти в доме, и что помещалось ему в руку. И ему было совершенно наплевать, что «это» не хотело помещаться в меня. Он рвал мое тело на части, так, как когда-то рвали его.
Подкупившая меня хмельная нежность осталась далеко: за чужим порогом, в том мире, где его не называли «малыш». Ты специально это сказал, Эд? Я ведь только под утро вспомнила, что то дело вел именно ты. Как жаль, что так редко интересовалась твоей работой.
— Надеюсь, это твоя последняя подобная выходка. Хоть удовольствие получила?
Муж стоит лицом к окну. Мне кажется, или он тоже не спал всю ночь? Проходит мимо, и я, неожиданно для самой себя, заношу руку для удара. Перехватывает запястье, с любопытством разглядывает следы от веревок, приближает лицо вплотную, обволакивает запахом хорошего парфюма:
— Бить, дорогая, надо наверняка. Один раз, но так, чтобы противник уже никогда не поднялся. Скоро ты это поймешь. Иди, помойся, от тебя воняет самцом.
Скрючившись в ванной, плачу навзрыд. Мокрые волосы облепили лицо, мне холодно, но я не хочу включать горячую воду. Так я наказываю саму себя. Глупо, по-детски. Назло маме отморожу уши.
— Жива? — я бы подумала, что он смеется, но он не умеет этого делать. — Кстати, ты права: вены лучше резать в холодной воде. Она облегчает боль. Правда, умираешь дольше — иногда успевают спасти.
Выползаю из ванной и натыкаюсь на его насмешливый взгляд. Взгляд ворона, почуявшего падаль. То, чем я стала за последние дни.
— Я сварил кофе. Выпей, если захочешь, а мне пора на службу.
Выпиваю чашку крепчайшего кофе, глотаю горсть болеутоляющих таблеток, и падаю в постель, укутавшись с головой. Меня колотит в нервном ознобе, в тревожном сне вижу двенадцатилетнего мальчишку, потом его же в расстегнутых джинсах. Из больного забытья выводит настойчивый звонок. Бросаю мутный взгляд на часы — почти четыре. Эд скоро вернется, надо хоть ужин приготовить. Хотя не факт, что он придет голодный. Его вполне могут накормить в другом доме. В том доме, где он сам другой. Тот, прошлый, который когда-то украл меня у меня же самой.
— Да, — отвечаю охрипшим ото сна голосом.
— Ларалара, — Лизка не кричит, что странно, а быстро-быстро шепчет. — Лараларалара...
— Что случилось? — рявкаю в трубку. — Немедленно успокойся. Опять заподозрила наркотики? Так зря. Он не наркоша — обычный алкаш.
Хочется добавить еще пару крепких эпитетов, но это уже применительно к себе.
— Стас разбился, разбился на машине, на чужой машине отказали тормоза. Он в больнице, Лара. И я в больнице. Он в коме, и я, по-моему, тоже.
Что?!
Лихорадочно собираюсь. Морщась от боли, натягиваю первые попавшиеся вещи, хватаю ключи от машины, удивляясь тому, что они лежат на виду, и выбегаю из дома.
Лизка сидит возле кровати, на которой лежит нечто, что трудно назвать человеком. Что-то забинтованное, загипсованное и неподвижное. Она гладит его по руке и постоянно шепчет.
— Врач сказал, что с ним надо постоянно разговаривать, — виновато объясняет мне, — вроде он меня слышит.
Подхожу ближе, с неожиданным облегчением понимаю, что эта клуша ошиблась в очередной раз. «Это» не может быть Стасом. Стас... он же красивый, а то, что лежит на кровати — уродливо.
— Все лицо разбито, кости переломаны. Черепно-мозговая. Доктор сказал, что кома неизвестно когда закончится. Может и через день, а может год. Как ты думаешь, Ларочка, он выживет?
— Конечно, выживет.
Если бы ты знала, глупая, что пришлось пережить этому мальчишке. И после этого выжил. А тут какая-то авария. Мелочи жизни. Сижу рядом, поглаживая ее по плечу. Она все
