Хорошо мы с тобой тогда наклюкались.
Сразу вспомнилась Новогоднюю ночь. Мы с Серегой тогда домой пришли к шести утра. Мамашки наказывали — до трех, не более. Ну, думали — влетит. Так они сами к восьми только заявились. Мать так и не ложилась — все унитаз «пугала».
— Когда хоть ублажала себя в последний раз. Небось, паутиной все затянуло? — подкалывала маму тетя Света — Да иди ты Светка. Все — выходим. Пацаны все бутерброды, наверное, уже слопали.
Первой над поручнями показалась голова Сережкиной мамы. Она, кряхтя, грузно выходила из бассейна. Став на кафель, быстро нашла вьетнамки, подняла с пола простынь и начала вытирать голову.
Сердце бешено заколотилось. Так вот почему они так настойчиво ждали, пока мы покинем помещение. Под простынями у них ничего не было. НИЧЕГО! Маленькие острые, конусообразные груди нагло торчали вперед. Бледно-розовые сосочки почти не видны на фоне таких же бледно-розовых ореолов. Она трясла волосами, как ядреная рокерша, отчего ее груди как метроном раскачивались из стороны в сторону. Накинув на голову простынь и выпятив вперед довольно заметный животик, принялась круговыми движениями высушивать волосы. Взгляд невольно прикипел к ее животу, исполняющий свой независимый танец. Двигавшийся пупок буквально гипнотизировал. Глаза заскользили к низу, поскорее увидеть самое сокровенное. Но там ничего не было. НИЧЕГО! На секунду остолбенев от такого открытия, закрыл глаза — открыл и понял — у теть Светы там не было волос совсем. Да, да — лобок ее был гладко выбрит, даже лоснился в тусклом свете сауны. Маленькая, едва заметная щелка пряталась между плотно сжатых, внушительных бедер. Они (бедра) резко разрастались от того места, где по идее закончиться должны были трусы. Казалось, она и сейчас была в трусах, так это незагоревшее белое место контрастировало с прилично загоревшим остальным телом (кроме грудей конечно). Безволосое белое сокровище уж больно смахивало на детские девичьи писечки, виденные несколько раз еще в детском саду.
Для меня волосы в этом месте — это первый признак взрослости. Помню, как часто заглядывал себе в трусы. Ну когда же они появятся? А вот тут так: раз и все побрить наголо. В моем юношеском мозгу это не укладывалось. Я и не предполагал, что такое вообще возможно. В эту секунду я уже знал — никогда не позволю жене там брить налысо.
Наконец теть Света закончила с головой и принялась вытирать руки, живот. Чуть присев и раздвинув колени в стороны, концом простыни она нежно промокнула... именно, не вытерла, а промокнула свое «малышку». Растянув складочки на животе, осмотрела себя внизу, и видать, оставшись довольной, поставила одну ногу на скамеечку и, согнувшись вперед, начала вытирать ноги.
В эту секунду я позавидовал Сереге, думаю, снизу ему открывался пречудесный вид, а мне сверху оставалось лишь догадываться, чего он там увидел. Но настал праздник и на моей улице. Согнувшаяся почти пополам, теть Света наконец предоставила моему жадному взору маму, которая все это время находилась позади подруги и была практически скрыта ее габаритами.
О-о-о-о. Грудь моей мамы. Я знал, что она у нее большая, но не догадывался, на сколько. Одно дело видеть ее под простыней или ночнушкой — совсем другое дело — воочию. Как две продолговатые огромные капли колыхались они в такт ее движениям. Мамины груди были полной противоположностью теть Светиным сисечкам. Большие, темно-коричневые ореолы, размером с дно чайной кружки, с торчащими, с фалангу моего большого пальца, сосками. Казалось, они вытянувшись вперед, потянули и сморщили всю кожу вокруг себя.
Немножко отвисший животик совсем не портил ее фигуру. Наоборот, на ее худощавом теле он смотрелся вполне гармонично и уместно, придавая даже какой-то эротической пикантности. Ну а самое интересное, как назло, закрывало согнувшееся тело теть Светы.
Вдруг Сережкина мама резко выпрямилась,
