женский черт. Каждая настоящая Ева, скажем так. Поэтому почти все известные актрисы и модели брили головы, иногда даже по нескольку раз». Дело в том, он говорит, что красота и чувственность — вещи родственные, но это не одно и то же. Волосы — это красота, защищенность, нежность, мягкость, а лысина — голая, неприкрытая чувственность. Это как крик. И вот иногда женщине, чтобы прочувствовать по-настоящему свое женское естество, нужно отказаться от красоты ради чувственности. Снять с себя вместе с волосами все сюси-пуси, все розовые сопли, и подставить обнаженную лысину всем ветрам...
— Мне кажется, я понимаю, — задумчиво говорил Алеша. — Волосы для женщины — это... ну, как подарок природы. Красота, нежность, беззащитность задаром. А иногда хочется как бы проверить себя: достойна ли ты? Можешь ли ты заработать себе это право — право на волосы?..
***
Сашка никогда не говорила с ним о его болезни, и даже не знала, как она называется. Главное было ясно и так.
Он был очень слаб. Уже давно — месяц, а может, и больше — он не вставал с кровати. У него было судно, с которым он управлялся сам. Он смирился с тем, что будет, и все его близкие, похоже, смирились с этим и поставили на нем крест.
Так было до нее. С ней стало иначе.
Вначале это было видно только в постели, где Сашка драконила Алешу так, что он превращался в возбужденного дьявола. В таком состоянии он мог запросто поднять ее и швырнуть в угол кровати, чтобы затрахать там до ссадин на лобке.
Потом она стала замечать кое-то и между трахами (они делали Это хоть и много, но не все время, конечно). Если его увлечь, как она подметила, сильными эмоциями, или лаской, или интересной темой для разговора, или чем-то еще — Алеша как будто забывал о своей слабости и вел себя, как обыкновенный парень. Длилось это, правда, недолго.
Чтобы проверить, Сашка переступила через себя и решилась на то, что раньше позволяла себе только в фантазиях.
— Сделай со мной... так, — она стала перед ним раком. (Сашка хотела сказать гораздо жестче, но не смогла.) — Давай... давай меня... — тужилась она, виляя бедрами. («Я делаю это ему во благо», твердила она себе.)
Алешу не пришлось просить дважды.
— Ыыыы, — ныла она под его ударами, а потом неожиданно для себя кончила, да так, что прокусила подушку.
В другой раз она разыгралась, дразня Алешу, сползла с кровати и выгнулась в углу комнаты. Алеша без каких-либо проблем подошел к ней и отделал ее так, что Сашка пережила самый жестокий и стыдный оргазм в своей жизни. Оказывается, это ужасная штука — когда разъяренный самец загоняет тебя в угол...
Потом Алеша, правда, обмяк, как медуза, и обратно Сашке пришлось тащить его на руках. Но главное она уже знала.
Мало-помалу, постепенно, незаметно для самого Алеши (но очень заметно для Сашки) дело двигалось. Атмосфера в его комнате менялась: народ, входивший в нее, перестал корчить из себя театр теней и заговорил человеческими голосами. Люди в белых халатах оживленно галдели о своем, о умном, что-то грузили Алешиным папе с мамой, — и те тоже изменились, хоть и по-своему, испуганно-недоверчиво, будто считали все это блажью.
Алеша стал очень зависим от Сашки. Она олицетворяла для него все, ради чего хотелось жить.
— Сашенька, — сказала ей как-то раз Стелла Алибековна, Алешина мама. Она всегда говорила с ней ласково, как зайчики и белочки в мультиках. — Сашенька! Алеша без тебя ничего не хочет делать. Лежит и смотрит в одну точку. Повлияй на него, пожалуйста!...
«Как будто он до меня хотел что-то делать», подумала Сашка. — Да, конечно, — ответила она ей, — я постараюсь повлиять, Стелла Алибековна, не беспокойтесь.
В тот же день она сделала Алеше втык:
— Если ты без меня не будешь вставать и активничать, я перестану ходить к тебе. Буду спрашивать у мамы и контролировать, понял?
Она таки допрашивала Стеллу Николаевну, как он вел себя, и таки не пришла к нему один раз. Этого
