позолоченной чугунной оградой, толпился народ. Узкий палисадник под окнами был уставлен длинными деревянными скамьями, крытыми обрезками старых ковров. Там и тут сидели старики и взрослые мужчины, негромко переговариваясь и нарочито кашляя. Женщины и священник собрались внутри дома, где покойного обмывали и готовили к соборованию. Несколько молодых женщин суетились в небольшой пристройке с торцевой стороны дома, где размещалась летняя кухня. В грохоте жестяных тазов и подносов, в дребезжанье склянок и столовой утвари скрадывались смешки и посторонние разговоры. В такие минуты только близкие испытывают искреннюю скорбь, остальные же отдают дань социальным нормам. Малик обошел палисадник, не обнаружив в нем ни Гио, ни кого-нибудь еще из знакомых, и вошел в дом. В прихожей было пусто, даже тихо. За большой сосновой дверью, ведущей в спальню, раздавался сдавленный плач женщин-родственниц и мерный речитатив священнослужителя. Малик в нерешительности потоптался на месте. Наконец скрипнула дверь в левом крыле дома. Это был Гио. Его бледное лицо было сосредоточенным, а встрепанная голова чуть запрокинута назад.
Из глубокого выреза черной футболки торчала длинная хрупкая шея с набрякшей веной, которая пульсировала так, что даже при плохом освещении прихожей её было заметно с близкого расстояния. Гио не замечал Малика, и тот тронул его за плечо. Резко обернувшись, Гио непонимающе уставился на друга. «Ты здесь? — его голос был хриплым, и только сейчас Малик понял, как он был неправ. Конечно, Гио плакал, но прятал свою боль от окружающих. — Я не думал, что ты придешь. Если честно, я совсем запутался. Что мне сейчас надо делать?» Малик коротко обнял его. «Тебе ничего не надо делать, — твердо произнес он, глядя в потухшие глаза приятеля. — В начальные дни траура жена и дети лишь принимают соболезнования. Об остальном хлопочут друзья и родственники. На кладбище тебя так же не пустят».
Гио слегка улыбнулся: «Все-то ты знаешь. Говорил я, что ты старикашка». Сдержанно улыбнувшись в ответ, Малик подтолкнул друга к выходу: «Давай пойдем в сад. Насколько я помню, тебе придется пожать руку каждому из мужчин, собравшихся там, после чего они выразят тебе сочувствие. Нелегкое это дело, брат, но деваться некуда. Я постою рядом, чтоб было не совсем одиноко».
Глубоким вечером, провожая Малика за ворота, Гио увлек его на несколько минут в вязкий мрак, под разлапистые ветви столетнего каштана. Его глухой шепот был горяч и тороплив: «Завтра из города возвращается мамин брат. Он будет жить у нас, пока все не наладится. Мама совершенно не умеет жить самостоятельно. Боюсь, она не вынесет папиной смерти. Знаешь, еще позавчера он говорил мне, что возьмет меня в Грецию следующим летом. Была у него такая мечта: отправиться в круиз по Средиземному морю. Он всегда увлекался древностями. Мама протестовала, говорила о каких-то сбережениях, а он все отмахивался и твердил свое... Будто чувствовал...»
Малик положил руку на плечо друга, сильно сжал его: «Я понимаю, как тебе больно сейчас. Честно, не знаю, как я бы повел себя на твоем месте, но выхода нет — придется пережить это. У тебя осталась мама. Ей без тебя будет совсем худо. Сначала поддержи её, а потом разберись со своими мыслями». Гио положил пылающую сухую ладонь на руку Малика. «Мама ведь не работает, — продолжал говорить тот, чувствуя полную растерянность. — Кто вас будет обеспечивать?» Гио промолчал. Затем снял с плеча руку друга, сделал короткий выдох. Его лицо, едва различимое в чернильном воздухе, приняло отстраненное выражение. «Дядя поможет, — отозвался, наконец, он тем же голосом, что говорил днем по телефону. — Для чего, ты думаешь, он переезжает к нам? У него в столице налаженный бизнес по сдаче в аренду помещений. Как-то он рассказывал, что может делать что угодно, контора все равно будет приносить ему стабильный доход. Он
