преступление, по тяжести равное клятвопреступлению. Понимаешь?
Сказать по правде, до места про притяжение я ещё кое-как внимал её словам вполуха, а вот дальше был уже как будто непроглядный туман вплоть до слова «понимаешь», так что ничего совершенно я и не понимал.
По коже у меня пробегала приятная дрожь, передававшаяся пальцам, я неосознанно прижался ухом к её щеке, чтобы унять возбуждающий зуд, вызванный её мягкими губами.
— Милая...
— Да?
Она подняла на меня совершенно невинный, ясный взгляд.
— Я... ты... не надо, пожалуйста...
Её глаза удивлённо округлились:
— Что не надо?
— Не надо... ну... кхм... этого делать, пожалуйста...
— Солнце моё, я ничего такого и не делаю!...
Как искусно она изображала праведное возмущение. Я даже отвлёкся и залюбовался.
— ... Я просто разговариваю тобой шёпотом, чтобы не тревожить других пассажиров, вот и всё!
— Да, пожалуй, да... ты права.
— Так что я продолжу?
Её сияющей улыбке не смог бы противостоять даже голодный Дракула, оторванный от обеда. А мне-то куда уж до него. Всё, что я смог сделать, так это спросить предательски вздрагивающим голосом:
— А ты ещё много чего хочешь мне сказать?
Она широко-широко раскрыла глаза, после чего с улыбкой закусила губу.
— Массу всего интересного.
Я безвольно откинулся на спинку сиденья и ощутил её тёплое дыхание сначала щекой, потом кожей возле уха и уже ухом, а потом к нему прижались горячие губы, шепчущие совершенно непонятные мне слова. Шёпот то становился громче, то стихал, то ускорялся, то замирал, становясь почти неслышимым, я слышал отдельные слова и даже целые фразы, но кровь стучала у меня в висках, пульсировала в ушах и намного ниже, так что смысл услышанного мной таял, как кусочек льда на языке.
— ... пальцы... даже... дождь... Не устоять... вкус... и никак иначе...
Это длилось, казалось, целую вечность, а меня обуревали противоречивые чувства. Пока её слова щекотали мои нервы, а губы, зубы и язык — мою измученную, обострённо чувствительную ушную раковину, я то прижимался к ней, то старался отодвинуться, то прикрывал глаза, отдавшись на её волю, то старался обрести контроль, но...
— ... отказаться невозможно, — закончила она, медленно провела языком по чуть ли не раскалённой коже за ухом, от чего я, кстати, вздрогнул всем телом, и подняла на меня глаза.
Боюсь, что мой отсутствующий, мутный, лихорадочный взгляд говорил сам за себя. Но на всякий случай я уточнил вслух, для чего мне пришлось сначала прокашляться.
— Ты... ты думаешь, я понял хотя бы слово из того, что ты сейчас говорила?... Я...
— А это вовсе и не важно, — ответила она.
Её губы снова прошлись по краю моего уха, зубы легко сжали и потянули мочку, а потом кончик языка — о, Боже, не надо, нет, нет, пожалуйста, не надо! — скользнул в ушную раковину и чуть глубже...
Я знаю, что есть люди, которые не любят долгих прелюдий и ласк вообще, а также когда им засовывают в ухо язык. Да что там, иногда я и сам хотел бы быть таким человеком. Но, к сожалению, эрогенные зоны были разбросаны, расшвыряны и растеряны по моему телу чьей-то невероятно щедрой рукой, и умелая стимуляция этих самых дурацких зон в некоторых случаях уносила меня чуть ли не на самые грани безумия.
И, как вы сами наверняка понимаете, кое-кто был ну просто до неприличия умелым...
Я дёрнулся, издав приглушённый стон. Схватил её за руку, умоляя остановиться, и даже попытался отклониться, хотя на самом деле мне совершенно не хотелось этого делать. Но! Пусть мы сидели на задних местах в полупустом автобусе, всё равно, вокруг были люди, и это было неприличным, непристойным, нелепым, в конце концов! И слишком возбуждающим.
Но главное то, что мой жест отчаяния абсолютно её не заинтересовал. Её вообще ничего не интересовало, кроме моего
