обвила шею руками:
— Ну что ты, Мишенька!... Ну прости меня, я сболтнула сдуру... Ты — самый лучший мой друг, самый близкий мне человек...
Сказав это, она вдруг задумалась, взгляд ее застыл — и я, чтобы отвлечь ее, сказал: — Идем смывать наши художества.
— Идем, — улыбнулась она. — Где у тебя ванна?
Настя нагнулась через бортик, умопомрачительно свесив груди вниз — они свисали, как надувные шарики, — а я нежно водил ей мыльной губкой по лысине, смывая тушь. От этой процедуры Настя неожиданно засопела, даже застонала, стала дергаться всем телом... посмотрела на меня и сказала: — Ну и ну!..
— Что случилось?
— Да так, — новые ощущения... Еще когда ты кисточкой водил мне тут... Пробирает до костей. Аааооо!... Слушай!... Аааа... Наверно, так нельзя. Понимаешь? Я еще... Аааааоооу! Ой, кошмар какой! Мишенька!!! Ну что ж ты делаешь?..
Но я уже понял, что прикосновения к лысине страшно возбуждают Настю; тут же мне пришла в голову идея — и, намылив Настин череп как следует, я взял душ, включил его на самый сильный напор — и направил Насте прямо на лысину...
— Ааааооооууу! — хрипела Настя, пытась спастись от жестких струй, впившихся ей в кожу на голове, — но я не пускал ее, обхватив как бы невзначай за груди, за соски, — и полуголая Настя выла и извизвалась у меня в руках.
Когда я выключил воду, Настя была моя. Я понял это, когда она посмотрела на меня сквозь слезы, дыша тяжело, как после пытки; она была обмякшей, безвольной, пораженной, — и я привлек ее к себе.
Я не соображал, что я делаю; я уже не мог терпеть. Этот лысый чудик, розовый, как поросенок, сводил меня с ума. Я прижал Настю спиной к себе, мял руками обе ее груди, взбивая их, как вожделенные перины, — и целовал ей макушку, постепенно усиливая ласки. Я вылизывал ей лысину, как мороженое, плоским языком, облизывая по дороге ушки и затылок, — а она задыхалась, выла и шептала:
— Миша, что ж ты... что ж ты делаешь?... так нельзя... аааааааааа!... Ааааоооооууу!
Она потеряла голову; грудь ее вздымалась под моими руками, соски отвердели, бедра давно терлись об меня, как ласковый кот... Зажав ей сосок и продолжая вылизывать лысину, я стал другой рукой расстегивать ей джинсы.
Когда мы оба остались голыми — я развернул ее к себе и крепко прижал, вдавливаясь членом в ее живот; Настя сама прижималась к мне всем телом, намазываясь на меня, как масло, и шептала: — Миша, я не могу, не могу... так нельзя, Миша... — и еще плотнее терлась об меня, возбуждая меня до потери памяти. Я прильнул к ее губам...
Наконец-то! Я целуюсь с Настей!... наши губы, языки сливаются, стекаются в единый обволакивающий комок... Внезапно я поднял ее на руки и понес в постель.
Она стонала и извивалась у меня на руках; против моего лица была ее щель, розовая, аккуратно выбритая, — я несколько раз поцеловал ее туда и, хоть коснулся только лобка, не проникнув в серцевину, — Настя выгнулась от этих поцелуев, как от тока, и я чуть не уронил ее. По ее ногам текли липкие ручейки, которые я размазывал рукой, как варенье или мед.
Я ее уложил в кровать и зашептал, дрожа от возбуждения:
— Настенька! Я тебя сначала ротиком, хорошо? А то сам я не выдержу, если сразу... — и, хоть мне смертельно хотелось пробуравить ее ... до костей, — лег у ее ног и приник к ее бутончику, истекающему соками. Настя закричала — и поскорей раскрыла мне навстречу свою сладкую сердцевину, чтобы я нырнул туда — глубже, глубже, чтобы вылизал ее до капельки, чтобы обласкал своим языком самые нежные, самые сладкие ее уголки...
Я вылизывал ее, не веря, что делаю это, — а Настя умирала от наслаждения, выгибаясь на кровати, и насаживала свою щель на меня так, будто хотела, чтобы я сунул туда голову. Она хрипела, кричала и бессвязно шептала что-то — мое имя и какие-то слова, которые я не разбирал. Очень
