объятий, но была напряжена. В темное она, видно, попыталась поправить волосы... и снова вскрикнула: Ах!... Что с моими волосами?..
— Ты побрилась налысо, — сказал я как можно мягче и беззаботнее. — И очень правильно сделала, кстати. Ты — одна из тех редких женщин, кому это идет...
— Побрилась?... — с ужасом повторила Настя. — Как?... Как тут включить свет?!
— Сейчас включим... Привстань! — и я, мягко отстранив Настю, поднялся и нащупал выключатель.
Полуобнаженная лысая Настя была хрупкой, трогательной и обалдевшей; она уставилась на меня, полураскрыв рот, потом посмотрела вниз, ахнула, прикрыла груди руками...
— Прости, что я раздел тебя. На тебе не было лифчика, а мне нужна была твоя спина. Для массажа. Успокаивающего. И — видишь, как он подействовал хорошо: успокоил нас обоих. До часу ночи... — Я улыбнулся; улыбнулась и она, не снимая рук с грудей. — Вот зеркало, — сказал я, — иди посмотрись.
Я сказал это в надежде, что она понравится себе. Она подошла к зеркалу, — и снова ахнула, распахнула глаза на пол-лица, приоткрыла рот... руки сами собой убрались с грудей... В полумраке вечернего освещения лысая Настя светилась очень своеобразной терпкой красотой: три розовых шара, больших, примерно одинаковых по объему — две груди и лысый череп — «перекликались» друг с другом, отражали блестки ночника и прямо-таки лучились болезненной сексуальностью. Хрупкая Настина фигура, плавным изломом втекающая в изящную линию джинсов, была прекрасна до головокружения; полуобнаженная Настя вдруг почувстовала это — я увидел, как она приосанилась, как вздыбила грудь... Женщина, горделиво приподнимающая обнаженную грудь — этого не выдержит ни один мужчина; я подошел к Насте, положил ей руки на плечи — она не сопротивлялась, — поцеловал ей лысинку и сказал:
— Ну что, нравишься себе? С волосами ты тоже была прелесть, но сейчас в тебе появилось что-то такое... не знаю даже, как сказать...
— Что-то такое... монстроватое, — засмеялась Настя, но я видел, что она довольна своим видом. — Ты не знаешь, что это на меня такое нашло — так разукраситься? Я так гордилась своими волосами...
— Не знаю. Не все ли равно? Главное, что получилось удачно, — сказал я, подходя к Насте. В одной руки я держал кисть, в другой — банку туши, обыкновенной черной туши для черчения. — А сейчас будет еще удачнее...
— Что ты делаешь? — уворачивалась Настя, но я придержал ее: — Спокойно, — не режу, не бойся... Всего лишь маленький визаж...
Настя, наконец, со смехом поддалась мне, и я покрасил ей лысину черной тушью, нарисовав на ней мальчишеский пробор с завитком. Потом я вычернил ей светлые брови и, заставив закрыть глаза, сделал вокруг них черные тени, аккуратно покрасил пушистые ресницы... и напоследок я, размазав пальцем тушь по губам, подтемнил ей ротик. Получилось настолько смешно и вместе с тем сексуально, что мы долго хохотали и любовались на Настю со всех ракурсов.
Настя была совершенно неузнаваема — она стала милой целлулоидной куколкой; собственная неузнаваемость настолько поразила ее, что она не могла поверить в то, что это она — и все смотрелась и смотрелась в зеркало, вздрагивая от смеха. Смех у нее был милый, детский, звонкий...
Потом черноголовая Настя отобрала у меня тушь и принялась за меня: нарисовала мне усы, бороду, веснушки... Мы веселились, хихикали, и я радовался, что стресс позади. Разрисованная головка Насти, ее плавная фигурка, обнаженные груди сводили меня с ума. Настя говорила мне:
— Странно: впервые в жизни хожу при посторонних с голым этим самым... и ничего — живая!... Всегда думала — умру со стыда...
Она стеснялась даже произнести слово «груди». Я спросил: разве я — посторонний? Настя ойкнула; ей стало стыдно, она побежала ко мне, порывисто обняла меня,
