телеканалы, — но Аэа осталась в стороне.
К тому моменту, когда случилось то, что не должно было случиться, Аэа вылечила тысячи людей. Мама считала ее святой — и была права...
Все началось с того, что мне почудился «хвост»: несколько раз я видел у своего подъезда незнакомых людей. Ничего, ровным счетом ничего подозрительного в этом не могло быть, и я убеждал себя, что проснулись фантомы прежней моей работы в охране, — но все же остался какой-то скверный осадок. Людей этих я не мог рассмотреть — они всякий раз оказывались далеко, — а Аэа решил ничего не говорить. Впрочем, она все поняла и так:
— Не бойся: даже если за мной прилетели с моей планеты — они ничего не смогут со мной сделать. Никому не под силу одолеть меня, даже Совету Сильных...
Подивившись еще раз ее проницательности, я успокоился. И зря...
Аэа очень полюбила земное искусство и говорила, что в нем — больше Знания, чем во всех научных трудах, вместе взятых. Картины, музыка, стихи поражали, потрясали ее, — но совершенно неожиданное впечатление на нее произвела, казалось бы, обычная и непритязательная штука — бодиарт.
Однажды мне на мэйл пришло письмо, в котором была ссылка: «Тop 100 Sexy Bodypainting», или что-то вроде того. Обычно я такие письма даже не читаю — но тогда меня заинтриговало, от кого и зачем мне пришло такое письмо. По ссылке открылась галерея бодиарта. Рисунки на телах были очень красивы, до умопомрачения, и модели тоже, — и я позвал Аэа. Она подошла, посмотрела — и вскрикнула...
То, что живой человек сам становится произведением искусства, впечатлило ее настолько, что я физически ощущал «бурю» ее биополя. Бодиарт затронул в ее душе какие-то тайные, глубинные струнки, и она говорила в ужасе:
— Это прекрасно... но ведь так нельзя! Человек — это человек, жизнь — это жизнь, а искусство — это Знание, это другое... Нельзя делать одно другим!... — и вместе с тем я видел, как ей до дрожи хочется побыть таким живым холстом.
Особенно ее впечатлила девушка, покрытая золотом: Аэа смотрела на нее, как на запретную мечту. Не очень понимая ее ужаса, я решил организовать ей новые впечатления.
Вначале я пригласил знакомого художника, чтобы он расписал Аэа прямо у нас дома. Когда Аэа узнала об этом — впервые в жизни я увидел, как она смутилась или застыдилась... Кончился этот сеанс тем, что голая Аэа стонала, извивалась, корчилась под Славкиной кистью, мешая ему рисовать, и наконец — бурно кончила, обрызгав Славку своим семенем. Вновь в воздухе трещали голубые искры, и вновь вся Аэа светилась, как люстра... Славка в ужасе бежал — и я едва вернул его обратно, объяснив ему, что моя жена, мол, экстрасенс, — но из этого не следует ничего ужасного.
Он все-таки докрасил ее — а она под конец кончила еще раз, и плакала при этом, как ребенок. Я впервые видел слезы на глазах Аэа, и они отзывались во мне какими-то очень тревожными струнами, — хоть я и понимал, что это слезы блаженства.
Аэа оказалась настолько впечатлительна, что кончила и в третий раз, уже после ухода Славика, просто глядя в зеркало на свое разрисованное тело, — и потом я еще долго трахал ее, покрытую всеми красками радуги, возле зеркала, возбудившись от всего происшедшего до дрожи в теле, — а она кричала, срываясь на хрип, и тонула в оргазмах, распиравших ее, как эпилепсия. В стонах ее я чувствовал жутковатую нотку сладкой, запретной боли и бессилия...
Изнуренные этим сексуальным наваждением, мы лежали на полу. Аэа рассказывала мне то, что я понимал и сам:
— Это какое-то новое чувство. И страшно, и приятно... Будто бы я теряю силу, перестаю быть собой и становлюсь прекрасной вещью... Я боюсь этого чувства, оно сильней меня. И очень хочу его. Никогда не было, чтобы я боялась и хотела, — и то, и то сразу...... Почему так?
Тогда я понял только, что Аэа нашла для себя новый
