крепко держал мать за волосы, но теперь она сама послушно наплывала без всякого понуждения ртом на его член, тщательно вылизывала его, посасывала головку или по очереди водружала в свой рот его яйца...
Это длилось долго и дьявольски изощрённо! Я видел как мерно покачиваются её груди, то и дело прижимаясь к ногам Яра, как раздуваются её щёки, когда член входит в неё до конца и из её глаз от натуги текут слёзы... Я не знал, что и подумать... И я совсем не мог понять поведения матери... Что она делает?? А Яр? Он всегда был к маме так нежен, так ласков... Но что это?!
Среди моих ровесников ходило немало слухов и россказней о девицах из хмельного дома... Воины не забывали в Киеве побывать в сим примечательном месте... Но то, что сейчас делал Яр с матерью... О таком я раньше только мог слышать. А слышал я то, что только самые развратные шлюхи из хмельного дома умеют ласкать мужское достоинство своим ртом... Господи, я не мог поверить, что Яр пользует нашу маму, как последнюю шлюху... А она совсем не противится этому...
Яр, как мне показалось, было повернул голову в мою сторону, — и я тут же торопливо юркнул обратно за дверь и замер здесь, прижавшись к стене с глухо бьющимся сердцем.
За дверью ещё долго раздавались тихие стоны Яра, влажные причмокивания, сосущие звуки, а иногда мама давилась и громко откашливалась..
Когда я вновь выглянул из-за двери, Яр всё так же держал маму за волосы в кулаке, и притягивая голову мамы навстречу к себе, во всю целовал её в губы. Он нависал всей своей громадой над стоящей на коленях хрупкой и маленькой мамой, — его поцелуй был требователен и горяч. Так целует хозяин свою наложницу...
Целовались они тоже очень долго.
Когда я выглянул в горничную в третий раз, брат лежал вытянувшись на медвежьей шкуре, ногами в мою сторону, развалив в стороны свои широченные ступни... А сверху на нём, словно маленькая гибкая лань на огромном бесформенном медведе, восседала мама... Она была ко мне спиной и я ясно видел, как выгибается её точёная спинка, как играют ямочки на её ягодицах и ходуном ходят её бёдра, когда она снова и снова, верх-вниз, насаживалась на толстенный член Яра... Я видел, как растягивается её раскрасневшаяся от усилий маленькая киска, принимая в себя яровского богатыря. Он едва только наполовину входил в маму, но иногда Яр, рыча, обхватывал ладонями мамкины бёдра, и вгонял своего жеребца ей на полную... Мама только охала, стонала, замирала, насаженная на этот живой кол. А я видел, как её попка тесно прижимается к бёдрам брата... А брат ещё теснее прижимал её к себе, притягивал мамино лицо к своему и страстно целовал её в губы.
Мама долго и быстро прыгала вот так верх-вниз на его члене, вскрикивая и постанывая... А я Яр тихо рокоча, мял её большие груди..
Я слышал, как мама просила его громким прерывающимся шёпотом, чтобы он не изливал своё семя в неё, но Яр её не послушался..
Он резко опрокинул мать на спину, и положив её ножки себе на плечи, снова, со всей мощью, словно корабельный таран, вонзился в неё, вдавливая маму в пол... и стал бурно и громогласно кончать... И маме ничего не оставалось делать, кроме того как вцепиться в его плечи и принять в себя его семя..
И на этом ничего не закончилось... Яр был неутомим, словно разбуженный вулкан... Он довольно таки скоро поднялся на ноги, легко, словно пушинку поднял маму на руки и отнёс её в их с отцом опочивальню.
Скоро я уже был несказанно рад тому, что наши холопы не ночуют в доме с нами. Потому, как то, что сейчас творилось в отцовской опочивальне словами в полной мере не изречь... Но было сразу ясно и понятно... Там страстно, яростно, пылко и изощрённо имеют женщину... Яр стонал, словно иерихонская труба, кровать скрипела так громко, что я ждал, что вот-вот раздастся треск и она попросту сломается. Мама тонко постанывала, иногда громко вскрикивала под могучими любовными ударами своего сына. А ещё эти шлепки...
