желая хоть немного отдалить его, он снова начинает считать про себя: и раз, и два, и три... Но не успевает дойти и до десяти, как вновь явно чувствует конвульсивные вздрагивания её ляжек и одновременные, на долю секунды, пожатия её ножен вокруг его дротика. В результате он, помимо своей воли почти тут же выплёскивает всё, что скопилось в нём за два месяца воздержания. Нинель впивается ногтями ему в ягодицы и ещё несколько минут после того, как он становится неподвижным и отпускает её ноги, продолжает удерживать его на себе не позволяя ему покинуть своё лоно.
Минуты через три-четыре она всё же даёт ему возможность подняться.
— Я сейчас, — говорит он, вставая босыми ногами на пол, и на-правляется к двери. — Надо освободиться от того, что больше уже не понадобиться.
Подходит к помойному ведру около печки, стаскивает с собст-венного уда презерватив и бросает его в это ведро, после чего отпирает дверь и выходит через короткий коридор на крыльцо, чтобы помочиться. В силу известных обстоятельств выдавить из себя струю сразу не получается, а едва она стала изливаться, как за углом послышались чьи-то шаги. Прекратить начатое никак не получалось, и ничего другого не оставалось, как повернуться лицом к стенке, продолжая поливать завалинку дома. «Правда, я голый, — подумал он, — но, может, в предрассветных останусь невидимым». Шаги между тем приближаются. Женя оглядывается и различает сильно шатающуюся из стороны в сторону и что-то бормочущую фигуру, которая, поравнявшись с ним, вдруг падает, еда не сбив его ног. Завершив, наконец, то, ради чего он здесь оказался, Женя наклоняется и видит, что на ступеньках крыльца лежит его сосед.
Особо они не знались, только здоровались, когда приходилось сталкиваться на улице. Чаще всего это бывало вечером, когда Женя, забежав домой после работы, чтобы «расправить пёрышки», бежал в город, а сосед с женой — рослой и довольно миловидной дамой лет уже, наверно, за 30, — шёл навстречу и, улыбаясь, бросал ему: «Ну, что, на блядки торопишься?... Ну, ну! Дело молодое». Сейчас же, когда Жене удалось, если не поднять его на ноги, то перевернуть и усадить на верхнюю ступеньку, он только и смог выдавить из себя:
— Вот видишь, кажется перебрал... Сейчас мне будет буча от бабы... Скажет, на блядках был... Что делать?... Больше не могу идти...
— Помочь, что ль? — интересуется Женя.
— Да, — соглашается сосед, — помоги подняться и добраться до двери...
Женя обхватывает его за торс, с трудом поднимает и тащит по коридору мимо своей двери к следующей, стучит в неё и, когда она открывается, пытается внести внутрь совсем обмякшее и довольно тяжёлое тело соседа. Его жена несколько ошалело переводит взгляд с одного на другого и, покачав головой, произносит:
— Ничего себе картина! Один как сапожник в стельку, а другой в чём мать родила!...
— Извините! Так уж получилось. Не хотел вас обидеть... Куда мне вашего девать? Где положить?..
— Положить? Эту свинью? Не в постель же? Пусть на полу дрыхнет!..
— Да жалко, вроде, человека...
— Жалко? Так почему бы вам его к себе не отволочь и там не уложить?..
— В другой раз, наверно, можно бы было так сделать, но сейчас...
— Знаю, знаю, вы не один... Вторую ночь гуляете... Но вы-то молодой и холостой, вам сам бог велел... А этот шатун!... Туда же!... Да что вы его держите? Кидайте!...
— Не могу!
— Жалко дерьмо такое?
— Нет, боюсь...
— Чего боитесь?... Взять в толк не могу...
— Опущу его и предстану перед вами в самом неприглядном виде... На мне ничего из одежды нет...
— Я отвернусь...
— Спасибо... Но всё же позвольте мне опустить его на кровать...
— На кровать?... А мне куда прикажите деться?... Мне видеть его противно, а не то что лежать с ним рядом... На стуле он всё равно сидеть не сможет,
