горделиво так, плавно, как она умеет переступать — ей, по-моему, свистели и хлопали громче всех. Уж я-то старался вовсю:). Не танцевала, как другие — просто ходила, поворачивалась и улыбалась — но это было так грациозно и обаятельно, что я чуть не лопнул от гордости. И ведь она была, по сути, совершенно голая! Потом художники подняли моделей за руки — дескать, творческие пары, — и все закончилось.
Я побежал в галдящей толпе искать ход за кулисы. Искал долго... в общем, спустя минут 20 нашел ее, она была с художником — еще голая и в краске, ничего не смыла...
Я страшно волновался перед этой встречей. Волновался, что увижу Дашку вблизи, заговорю с ней — после всей этой невозможной авантюры, в которую толкнул ее, — боялся ее близости с художником... не знал, что и как говорить ей. Я не волновался так уже много лет.
Нашу встречу трудно описать:). Даша была так полна впечатлениями, что взгляд у нее был матовый, туманный, голос вдруг стал ниже на целую октаву, а язык не слушался. Я познакомился с художником, который воспринял меня как удар судьбы:) (несмотря на колечко у Дашки на пальце). В общем, после нескольких минут неловкости и взаимопритирания мы нащупали тонус общения; художник (его звали Гоша), конечно, здорово ухаживал за Дашей, — а ей было стыдно передо мной. А я, хоть и ревновал, но ревность была приятной, как волнующее приключение: я безгранично доверяю Дашке и совсем не против того, чтоб она пощекотала себе гормоны. Я подмигнул ей пару раз — она, кажется, поняла меня, благодарно улыбнулась и перестала стыдиться.
Дашка была невообразимо хороша. Вблизи я рассмотрел, наконец, картину на ее теле и понял, как она тонко и мастерски нарисована. Дася была покрашена вся, с ног до головы, без единого чистого клочка, даже пятки и ступни были синие. Волосы Гоша убрал ей в такой фонтан — схватил резинкой, «хвост» распушил и побрызгал лаком, и он «рос» из нее вертикально, как пышный цветок. Волосы были густо покрашены тем же синим, с белыми брызгами, а хвост — синим, белым и серебристым, так что казался настоящей волной морской пены. На лице и на всей верхней части тела были облака — страшно тонкие, прозрачные, как настоящие, — и целые стаи птиц разных размеров. Губки были подкрашены белым, и реснички тоже. А ниже, на животе, начиналось море с волнами, парусником и большим штурвалом. Ножки были закрашены более густым сине-зеленым оттенком, и все обрисованы рыбами, водорослями и морскими чудищами. Все было живое, как настоящее. Я очень поздравлял Гошу, говорил, что его несправедливо обидели, что никогда не видел такой красоты, — и никак не показывал ни намека на ревность. Неловкость быстро отошла, и мы отлично общались.
А потом Даша сильно захотела в туалет. Она стеснялась страшно, но потом все-таки шепнула мне на ушко. Дело в том, что если снять наклейку с ее писи, пропадет часть рисунка — назад-то ее уже не приклеишь... да и вид будет у Дашки — розовая киска, подчеркнуто голая на фоне покрашенного тела... в общем, вроде ерунда, а на деле — масса проблем. Мы сделали так: Даша одела трусики прямо на покрашенную попу и пошла в них в туалет. А там — сняла наклейку. В белых кружевных трусах на голубом теле она смотрелась, надо сказать, умопомрачительно:) там была куча зеркал, и Дася в этом убедилась лично:).
Пока ее не было, Гоша наделал ей кучу комплиментов — видно было, что Даська зацепила беднягу, — а потом вдруг говорит:
— А ты что, не ревнуешь, что твою жену вот так вот, голую, все видят, а я еще и трогаю ее везде?
Ну, я сказал ему, что просто доверяю Даше, и потому совсем не ревную. А потом попросил его дорисовать на Даськиной киске то, что было на наклейке. Гоша слегка обалдел, но быстро «проникся», и глаза загорелись.
Тут она как раз вернулась. Мы ей говорим: «снимай трусы». В комнате — полно народу...
Глазищи — на пол-лица, и
