сглатывая слюну, и не прекращая всаживать ей по самые яйца. Я был счастлив.
Через некоторое время мама спросила.
— Фима, ты что, кончать не собираешься?
Я решился взглянуть в ее глаза. Я ничего не мог прочитать в ее взгляде, но видно было, что маму просто переполняют сильные чувства. Мне стало страшно, но двигаться в ее лоне я не переставал.
— Наверно, сильно перевозбудился, — пробормотал я, — не могу...
— Сейчас кончишь! — пообещала мама, не отрывая от меня весьма жесткого взгляда.
Она опустила ноги, уперлась пятками в постель и внезапно стала вращать и подмахивать бедрами с какой-то запредельно бешеной страстью, при этом мышцы ее влагалища принялись сокращаться в режиме пульсации. От резко нахлынувшего наслаждения, я едва не упал в обморок и как безумец стал двигаться в маминой письке, пытаясь поймать ее ритм. И вот мы забились на диване в унисон, все быстрее и быстрее, и быстрее...
— Эй! — крикнула мама мне в ухо (а по-другому я просто ничего бы не расслышал). — Кончай в меня, не смей пачкать постель!
Эта фраза меня и добила. Я мощно вдвинулся в самые мамины недра и стал спускать сперму со скоростью сверхзвукового истребителя. Мы слились в единое тело. Я схватил обеими руками маму за полные ягодицы и не отрываясь смотрел, как работают мышцы ее живота, принимая весь мой заряд без остатка. Я что-то ревел и кусал губы. Такого удовольствия никто не вынесет, я умираю...
А потом меня привели в чувство. Не успел я еще выйти из мамы, как она мне врезала две мощные пощечины по левой и правой щеке. От страшной боли у меня зазвенело в ушах. Я скатился с мамы и рухнул на пол. Потом поднял на нее удивленный взгляд. К щекам будто две раскаленные сковородки приклеились. Мама стояла на диване, уперев руки в бока.
— Ах, ты гаденыш! А ну немедленно с глаз долой в свою комнату! И не смей оттуда носа казать, пока я не проснусь и не начну на работу собираться. Мне ведь кормить еще тебя надо, хама эдакого!
Я подчинился. Постанывая от смеси боли и удовольствия, я уполз к себе едва ли не по-пластунски, оставляя на ковре и полу следы своего семени и материной смазки. Заперев за собой дверь на крючок, я стал с ужасом ждать вечернего разбора полетов.
ДАЛЬШЕ. Мать пытается поговорить с сыном, как с разумным человеком, но в том-то и дело, что Фима аффектированный персонаж, его мало что интересует, кроме собственной фиксации. На первом этапе, во всяком случае.
РАЗГОВОР ПОСЛЕ РАЗБОРКИ
Поняв, что переубедить меня может только расстрел без суда и следствия, мама заплакала. Она не сделала попытки уйти в зал, осталась сидеть на моей тахте и только закрыла лицо ладонями. Это страшное зрелище — плачущая мама, подобные сцены я видел всего два раза в жизни и очень давно, но каждая отпечаталась в памяти, как клеймо. Мама пыталась сдерживать рыдания, но они все прорывались наружу. Вместе со слезами по ее ладошкам стекала слюна. Плотно прижатые к глазам пальцы не могли закрыть ее от ужасов бытия. Мне было ужасно стыдно, очень ее жаль. Сердце щемило от нежности. И в то же время я понимал, что ничего вернуть нельзя. Непоправимое уже произошло.
Я стоял перед ней на коленях, мог легко до нее дотронуться, но все никак не мог решить — что же может ее утешить? От волнения я слегка впал в ступор. Подол ее просторного домашнего платья распластался по тахте. Я принялся водить пальцем по цветочкам, составлявшим его узор. Как в детстве, когда мне читали нотацию, я невольно отвлекся. Стал слушать маму вполуха, и не сразу понял, что в случившемся она обвиняет не меня, а свою горькую судьбу.
— Всю жизнь старалась ради мужа, ради детей... и что в итоге — одиночество и тоска... Нет во мне женского коварства, хитрости, нет эгоизма... Никто меня поэтому и не любит...
— А Коля?
Мама даже руки отняла от лица и рассмеялась сквозь слезы.
— А Коля меня
