лысина Гоблина Никандровича выглядела молодо, — разница в возрасте Кольку нисколько не напрягала, словно разницы этой не было вообще... естественно, не могли они обойти вниманием только что прошедшее мероприятие — митинг-манифестацию «в защиту морали».
Накануне Гоблин Никандрович проводил «закрытый инструктаж» для наиболее активных членов движения «За моральное возрождение», где с высоты своего возраста уверенно, безапелляционно говорил о том, что «голубые уже не просто заполонили всё вокруг, но повсеместно стараются навязывать свои извращенные пристрастия другим», и «потому, — уверенно говорил Гоблин Никандрович, и в голосе его от переизбытка презрения слышался металл, — всем этим извращенцам нужно дать самый решительный бой — нужно со всей очевидной наглядностью показать им, кто они есть на самом деле, а на самом деле все они есть жалкие ничтожества, и не более того», — наиболее активные члены движения «За моральное возрождение», слушая Гоблина Никандровича, сально гыгыкали, и глаза у шестнадцатилетних активистов сально блестели... всё это было накануне; сам митинг прошел не без некоторой истеричности, и хотя никакого видимого скандала не случилось, тем не менее ощущение скандальности витало в воздухе: отец Амброзий, обращаясь ко всем, но почему-то при этом глядя исключительно на юных участников акции, то и дело называл однополые отношения «богомерзкими актами», доцент местного международного университета, глядя на всех одновременно, упирал в своей пламенной речи на слово «порок», безымянная дама средних лет клеймила «извращенцев» в том смысле, что «они, как диверсанты, подрывают демографию», и требовала «приравнять всех голубых к террористам», — участники акции, внимая выступающим, время от времени кричали «правильно!» и «мочить извращенцев в сортирах!», тем самым наглядно демонстрируя как само «возрождение морали», так и готовность эту «мораль» защищать... словом, санкционированная акция, в которой наряду с другими «здоровыми силами, по велению души собравшимися в парке», приняли участие члены регионального движения «За моральное возрождение», никого не оставила равнодушным — ни самих участников, ни примкнувших к ним многочисленных любопытных... И вот — два участника этой акции, Гоблин Никандрович и Колька, сидели друг против друга за низким журнальным столиком и, никуда не спеша, пили вкусный горячий чай...
Чай был горячий... очень горячий — от чая сделалось жарко, — Колька, стянув с себя свитер, остался в клетчатой рубашке, причём две верхние пуговицы на рубашке Колька машинально расстегнул... совсем как дома — совсем по-домашнему!"Если б случаи эти были единичны... так ведь нет же, нет! Сплошь и рядом это встречается... вот ведь в чём дело! Эпидемия словно... — Гоблин Никандрович, говоря всё это, смотрел на Кольку так, словно взглядом своим хотел сказать нечто большее, чем выражал словами. — И в училище нашем, я думаю, есть такие... наверняка есть! Ты сам, Николай... ты что об этом думаешь? Есть такие в училище?» «Не знаю», — Колька, отхлёбывая чай, спокойно пожал плечами, и спокойствие это было не искусственное, не напускное: Колька, во-первых, действительно не знал, есть ли в училище «такие», о которых говорил Гоблин Никандрович, а во-вторых, он никогда об этом не задумывался — этим вопросом не задавался; может, «такие» в училище есть... а может быть, нет, — Кольке от всего этого было не холодно и не жарко. «Ну-да, на лбу не написано», — согласился с Колькой Гоблин Никандрович; и помолчав, тему продолжил: «Я, Николай, вот чего не понимаю... что за удовольствие во всём этом? Столько девчонок вокруг, а они — друг друга... не понимаю! И ведь много таких, которые это делают, очень много... причём, заметь: делают это, зная, что всё это аморально... вот я чего не понимаю! Ты молодой... может, ты мне объяснишь?» Колька,
