на Дульсинее, Гоблин рассчитался на работе и, предварительно созвонившись с дядькой, живущем на Крайнем Севере, рванул туда — на заработки, или, как тогда говорили, за «длинным рублём»... сначала поехал один — устроился на работу, получил в общежитии, где жили семейные, комнату, а спустя месяц к нему приехала Дульсинея — законная жена... и потекла-полетела жизнь, — тридцать лет прожил Гоблин на Севере... тридцать лет! Там родилась и выросла дочь... там он заочно окончил институт — получил высшее образование... там он, Гоблин, пошел на пенсию... жизнь пролетела, как один миг! Впрочем, жизнь всегда пролетает — как миг... вспоминал ли он свои однополые связи — думал ли он об этом? Нет. Никогда ничего он не вспоминал — не фиксировал память на том, как, бывало, он и как — его... а если и вспоминал, то мимолётно и отстранённо, каждый раз думая об этом так, словно всё это было не с ним... да и чего было обо всём этом вспоминать — чего было думать? Было — и было... мало ли чего ни бывает в жизни! Какой-либо любви ни с младшим лейтенантом, ни тем более с молодёжным секретарём у него не было, а что касается секса... не вспоминал об этом Гоблин — не было нужды; никогда и ничего он об этом не думал — не испытывал он в этом никакой потребности, и потому... потому он даже помыслить не мог, что пройдут, пролетят годы-десятилетия, и в свои шестьдесят лет...
Вжик... вжик... — скрипят пружины кровати, — сладострастно двигая бёдрами, Гоблин Никандрович с наслаждением скользит напряженно твёрдым членом в горячем, туго обжимающем Колькином очке... «идёт ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги свои» — говорил мудрый Екклесиаст, — заработав на Крайнем Севере пенсию, Гоблин и жена его, располневшая Дульсинея, вернулись, как принято говорить на Севере, «на землю» — осели в одном из среднерусских городов, благо квартира в этом утопающем в зелени городе была приобретена ими заблаговременно... и казалось бы — жить да жить, но жизнь неожиданно дала трещину: Гоблин Никандрович, оказавшись на пенсии, вдруг увлекся общественной деятельностью, причем, увлекся он этой деятельностью так серьёзно и основательно, что перестал Дульсинею замечать... и то ли причиной охлаждения между Гоблином и Дульсинеей стало именно это, то ли просто они оба в какой-то миг почувствовали, что невольно устали друг от друга за более чем тридцатилетнюю совместную жизнь, а только в один прекрасный день верная Дульсинея, оставив Гоблина одного, вернулась опять на Север — уехала к дочке нянчить второго внука, — нет, они не ссорились, не делили имущество, ничего не выясняли... просто стали жить врозь — только и всего. А может быть... может быть, никогда никакой любви у Гоблина к Дульсинее не было вообще — и вся его торопливая женитьба была лишь следствием леденящего душу страха, что известными станут его «половые извращения» с молодёжным секретарем, погоревшем на своей склонности к однополому сексу?
Женитьба — как наглядное свидетельство «сексуальной благонадёжности», как публично демонстрируемый показатель «сексуальной правильности» — этакое алиби... может быть, для молодого Гоблина, с одинаковым успехом трахавшего и Дульсинею, и молодёжного секретаря, всё было именно так? Гоблин этим вопросом никогда не задавался... Оставшись один, он нисколько не огорчился: не растерялся, не впал в уныние; скорее наоборот — Гоблин почувствовал окрыляющую свободу, и на крыльях этой свободы он окончательно ушел в бурлящую общественную жизнь: не было такого митинга, в котором бы он не поучаствовал, и не было такой партии, к которой бы он не примыкал, — был Гоблин у «тех» и у «этих», был «за» и был «против», и каждый раз всё это было искренне, каждый раз было от чистого сердца... так проболтался он туда-сюда несколько лет, пока не
