страха, ни сладострастия даже в первый раз: Лёха, по соседству живший парень, как-то вечером стал Кольку к этому склонять, и Колька, не особенно удивившись Лёхиному желанию, без всякой тягомотины тут же подставил — в жопу Лёхе дал... ну, а чего было жаться — чего было тягомотиться? Дал, не дал... какая, блин, разница?
Муха, уставшая биться о стекло, на какое-то время замолкает, и теперь в наступившей тишине только слышно, как ритмично скрипит старая двуспальная кровать да как тяжко, взахлёб дышит Гоблин Никандрович — борец за моральное возрождение... вжик-вжик, вжик-вжик — скрипят пружины кровати, и Колька, в такт этому скрипу колыхая поднятыми вверх ногами, даже не знает, с кем именно — с Лёхой или с Гоблином Никандровичем — это делать лучше, — глядя на вспотевшее лицо Гоблина Никандровича, Колька от нечего делать вспоминает, как всё это у него было с Лёхой...
А было — так. Лёха, живший с Колькой по соседству, весной вернулся из армии, и однажды, в самом начале лета, зашел к Колькиному отцу — попросить гаечные ключи. Отца Колькиного дома не было. И матери — тоже не было. Они — Лёха и Колька — покурили, и Лёха предложил Кольке посмотреть, какую он, Лёха, купил машину. Машина была старая, отечественная и, кроме того, требовала капитального ремонта, но Лёха сказал Кольке, что эта машина — на первое время, и Колька с Лёхой согласился: любая машина, даже старая, даже отечественная, в любом случае лучше, чем быть совсем «без колёс». Машину Лёха ремонтировал сам — для этого Лёхе нужны были какие-то ключи, которых у него не было и которые он хотел попросить у Колькиного отца, но так как с ключами вышла осечка, Лёха — от нечего делать — предложил Кольке попить пивка. Кольке было пятнадцать лет, он только что сдал экзамены — закончил девять классов и уже отнёс документы в училище, где никаких экзаменов не требовалось, — было лето, вечерело, в недвижно застывшем воздухе замысловато вилась мошка, Колька и Лёха сходили в ближайший магазинчик — Лёха купил три литра пива, купил к пиву два пакетика с сушеными кальмарами, и они вновь вернулись в гараж... когда пиво уже подходило к концу, чуть захмелевший Лёха положил руку на плечо чуть захмелевшему Кольке, на правах старшего наглядно объясняя, «как надо пацану фаловать шмар», — Колька не дернулся, не отстранился — он, подчиняясь Лёхиной руке, податливо прижался к Лёхе плечом, и Лёха, пристально глядя Кольке в глаза, неожиданно проговорил: «А в армии, где шмар нет, пацаны это делают... знаешь, как делают?» «Как?» — словно эхо, отозвался Колька. «А так... друг с другом кайфуют, если кому невтерпёж становится...» — глухо проговорил Лёха, одновременно с этими словами сильнее прижимая, притискивая Кольку к себе. «Как голубые?» — отозвался в ответ Колька, и в голосе Колькином, безмятежно спокойном, не было ни смущения, ни возбуждения, ни малолетнего гыгыканья, каким пацаны сплошь и рядом отзываются на слово «голубой», чувствуя свою собственную неуверенность. «Ну... типа того, — Лёха тихо, возбуждённо рассмеялся. — Типа того... — и, видя, что Колька по-прежнему не делает никаких попыток отстраниться, высвободиться из его объятия, вдруг прошептал, обдавая Колькино ухо горячим дыханием: — Хочешь попробовать?» «Что?» — Колька не сразу понял, о чём Лёха говорит — что именно он ему, Кольке, предлагает. «Ну, это самое... — Лёха снова рассмеялся. — Как в армии... как солдаты в армии — хочешь?» До Кольки дошло, о чём Лёха его спрашивает, — захмелевший Колька, по-прежнему не пытаясь от Лёхи отстраниться, с любопытством посмотрел Лёхе в глаза: «А ты?» «Что?» — Лёха то ли не понял вопроса, то ли сделал вид, что не понял. «Ну, как солдаты... ты сам — хочешь?» — уточнил свой вопрос Колька. «Ну, а что? Один раз — не педераст... давай?» — Лёха, вопросительно глядя в Колькины глаза,
