привезли только к вечеру. Услышав, как хлопнула дверца, я бросился к окну. Ее просто выбросили из джипа, как ненужную, отработавшую свое вещь. Поднявшись, Ленка запахнула расстегнутую шубку, под которой к моему ужасу и радости качающих головой старушек у подъезда, ничего не было, и поковыляла домой. Боже, как она шла! Расставив ноги, как ковбой, она осторожно тащила измятое, истерзанное тело мимо все видящих, все замечающих бабулек — добровольных блюстителей чужой нравственности. Дверь квартиры я распахнул, не дожидаясь звонка. Мы живем не третьем этаже и обычно не пользуемся лифтом — дольше ждать. Но Ленке, очевидно, было больно перебирать ногами ступеньки — она вышла из лифта. Сбросив на пол шубку, она стояла передо мной, покачиваясь и глядя в сторону равнодушно-мутными глазами.
— Лена... — я едва мог говорить, — Лена, что ты позволила с собой сделать? Что они с тобой...
Она смотрела все так же — равнодушно, пьяно и рассеянно. Молча прошла в спальню и рухнула на кровать, даже не потрудившись прикрыться одеялом. Я подошел с простыней, но подумал, что именно так накрывают покойников — тихо, скорбно... Где одеяло? Ее нужно накрыть, чтобы не видеть... хотя бы не видеть того, что с ней сделали. Вблизи тело моей жены выглядело еще ужаснее. Избитое, исполосованное — ремнем? Плеткой? Ее били... Зачем? Зачем бить женщину? Обладать, ну, изнасиловать — это я еще мог понять, но бить?... Зачем? Утвердится в своей власти? Унизить до последнего предела и, таким образом, возвыситься в собственных глазах? Грудь ее — милая грудь, которую я так любил нежно целовать — была искусана, местами вспухла и посинела. Но самое страшное ждало меня, когда я невольно глянул на ее лобок. Гладко выбритый — уж они, эти подонки, потрудились, чтобы видеть все подробности Ленкиной анатомии — также в синяках и ссадинах. Распухшие, натертые до красноты, до сукровицы, половые губы чудовищно распухли — глядя на них, я не верил, что это тот самый бутон страсти, который я так любил когда-то ласкать нежными прикосновениями быстрого язычка. Сукровица и слизь вытекали из Ленкиного влагалища, зияющего самым ужасным образом. Очевидно, она не могла свести ноги и лежала раскинувшись, выставив для обозрения свое поруганное достоинство. С болью я наклонился над ее исполосованными ногами. Отверстие ануса краснело и сочилось сукровицей. От интимного места Ленки шел специфический запах — спермы, мочи, крови... Я отпрянул и, давясь слезами, выбежал из комнаты. На ночь постелил себе в другой комнате на диване. Ночью Ленка вставала и ходила в ванную. Я не спал, просто не мог спать. Слышал ее стоны, когда она, очевидно, смазывала больные места. Затем, с трудом доковыляла до кровати... Так прошли выходные. Наутро, собираясь на работу, я заметил, что Ленка даже не делает попыток встать. Лежит и смотрит на меня равнодушно и, как мне показалось, с некоторым презрением, хотя презирать-то как раз должен бы я ее.
— Ты не собираешься на работу? — поинтересовался я.
— Меня уволили. Евгений Павлович торжественно объявил, что шлюхи ему на работе не нужны... — только тут в глазах Ленки блеснули слезы.
— Он что — тоже участвовал?
— Нет, конечно. Участвовал его сынок, и охранники... Потом еще кто-то приходил-уходил... У них там, знаешь, есть черный ход — сразу в комнату Вовчика.
Похоже, Ленка собиралась теперь мне все рассказать. Слушать? Или прервать ее откровения? Откровения жены-шлюхи...
— А дружки у него, у Вовчика, настоящие звери, — продолжала Ленка, они меня...
— Прекрати! — заорал я. Ленка замолчала. А я с ужасом заметил, что в ее глазах не было раскаяния. Ни капли.
Всю неделю жена валялась на диване или сидела у компа. Даже не готовила ужин. И мне приходилось, придя с работы, варить борщ, и жарить картошку. В пятницу вечером Ленка вдруг
