обещанием этой Европы? Не буду нуждаться, могу не ходить на работу, — могло прозвучать как передразнивание, но прозвучало как обвинение, — и буду добровольно раздвигать для тебя ноги?! Предложи это кому-нибудь другому! Думаю, желающих найдётся немало, а меня оставь! Слышишь? Видеть тебя больше не могу! Ласковый приехал — ни разу не ударил, как же! По-твоему, я сразу к тебе с раскинутыми руками броситься должен?! Нравлюсь я тебе? Так дери без спроса, нечего из себя доброго строить, я знаю, что ты на самом деле из себя представляешь! Думаешь, я забыл, как ты меня три часа насиловал, а другие рабы стояли рядом и наблюдали? Да после такого я придушить тебя голыми руками должен, и не важно что будет потом! Я ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу!
Такая вспышка ярости повергла Энрике в шок — он ошалело уставился на Рэми, не в силах поверить, что тот способен на такое. Слова были хуже любого оскорбления, рука — словно сама собой потянулась к плети, что лежала на тумбочке, но в последний момент Энрике отдёрнул её.
— Убирайся, — угрожающе зашипел он сквозь зубы, в следующей фразе срываясь на крик: — Вон пошёл! В свой грязный барак! В свою вонючую дерьмовую жизнь! Я тебя так выдеру, что ходить не сможешь! Я тебя... Я... Вон, тварь неблагодарная! — Энрике вскочил на ноги и, схватив раба за плечо, вышвырнул из своей спальни, так напоследок хлопнув дверью, что краска с косяков посыпалась. — Вот тварь! — ярился он, расхаживая из угла в угол, хватая — что под руку попадется и, перебив все стеклянные предметы за несколько минут. — Убью! Я ему устрою!
Ярость росла, сдавливала болью виски, палила сердце, и казалось, что вот-вот перестанет хватать воздуха, но что-то странное останавливало Энрике от расправы над тем, кто посмел высказать ему в лицо всё, что думал. Конечно, в глазах Рэми Энрике был сволочью. Их родство по крови не сближало их, а скорее отдаляло, заставляло соперничать друг с другом и ненавидеть. Но господин упустил тот момент, когда хрупкая грань между ненавистью и страстью сломалась, открыв нечто новое — чувство, названия которому люди пока не придумали. Яркое, огромное, безграничное — словно летнее звёздное небо — эйфория. Это чувство охватывало Энрике всякий раз, едва Рэми стоило попасться ему на глаза: на полях, в саду, в доме, куда раб всегда входил тихо, и осторожно озираясь по сторонам. Рэми был сильнее и выше Энрике телом, но прав у последнего было больше. Их отец не вмешивался в их странные противоборства, даже когда Энрике начал держать Рэми в своей спальне каждую ночь. А время только всё усложняло: с каждым днем хозяйский сын всё больше желал раба, больше думал о нём, и вскоре докатился до того, что шпионил за Рэми. Знал, когда он просыпался, что делал днём, что ел, с кем разговаривал. Вот тогда-то отец и отправил его учиться — подальше от дома, но расстояние не спасло: ни от страсти, ни от злобы.
Энрике неожиданно остановился и, закрыл лицо ладонями — странный звук вырвался с его губ — слишком похожий на всхлип:
— Рэм...
. Спотыкаясь и почти не глядя под ноги, раб бежал в сторону своего посёлка, но не для того, чтобы привычно забиться в барак, дожидаясь утра и расправы. Последние действия Энрике стали той самой — последней каплей, что переполнила чашу, которую Рэми мог выпить. Сейчас его уже не беспокоило собственное будущее и возможное наказание за побег — он был твёрдо уверен в том, что хуже уже не будет. Крайности всегда были его слабой стороной — он не мог, не хотел принимать серое, предпочитая чёрное или белое — два края, что неизменно вели к гибели наивного человека. Он не взял с собой ничего: ни вещей, ни воспоминаний. Нечего было брать.
Страх и отчаяние гнали раба вперёд, а природная способность к тихому перемещению помогла без особых проблем преодолеть границу земель барона и скрыться в лесу ещё до раннего летнего рассвета, где усталость дала о себе знать и сведённые сильной
