просто позволить себя сожрать, — тихо сказал он.
— Фу, Ники. У меня от тебя мурашки по коже.
— Где мурашки? Вот я их! — Он задрал ей подол до колен — белые, нежные! я их еще не видел! — и нырнул с головою под юбку. Эжени откинулась на спину и закрыла глаза.
— ... Простите, не хотел вам мешать, — я распахнул дверь и вошел в комнату, — но мне нужно незамедлительно прояснить один вопрос.
В первое мгновение Эжени словно окаменела, глядя на меня, только её зрачки расширялись все больше и больше, а потом как-то по-птичьи вскрикнула и принялась яростно выпихивать из-под юбки никиткину голову, который то ли не слышал меня, то ли пытался спрятаться.
— Вопрос состоит вот в чем, — очень спокойно продолжил я, — Давеча вы изволили заявить, что связь со мною вас страшно унижает.
Почему же вас не унижает связь с моим лакеем? Вы молчите, сударыня? Давайте я попытаюсь ответить за вас. Ники ваш песик, котеночек, нечто вроде домашнего животного, не так ли? Перед ним можно совсем-совсем не стыдиться — не стыдиться себя. А ведь он гораздо умнее и... добрее вас. Как можно не видеть человеческое в человеке? Вы близоруки, сударыня, и недостаточно благородны. Вы не уважаете ни его, ни меня, ни себя. Надеюсь, в ближайшее время вы отыщите более подходящее для вас место.
Во время моего монолога Эжени сидела не двигаясь, как статуя, закрыв лицо руками. Я повернулся, собираясь уходить, но мне наперерез выскочил Никитка.
— Нет уж, барин, обождите, вы не можете так уйти! Где это вы видели животное? Никакое я для нее не животное! Я для нее... Петрушка! Барышня сидит в четырех стенах, ей скучно, грустно, поговорить не с кем! Вы про неё и думать забыли...
— И поэтому нужно было устраивать петрушку под подолом?!
— Ну, уж это я виноват — меня и казните. Она же малюсенькая, ничего в этих делах не смыслит! Сами-то вы что с ней сделали? Разве не это самое? А потом на попятную — пустяки, дескать, ерунда, ничего такого! Вот и я с ней ничего такого не делал!
Я оттолкнул его, собираясь пройти, но не тут-то было. Он вцепился в меня мертвой хваткой. Никогда я его таким не видел: корчится, словно от боли, в лице не кровинки, из глаз сами собой катятся крупные слезы.
— Да посмотрите вы на нее! — отчаянно выкрикнул Никитка, — Ей же больно! Она же живая!
Эжени зарыдала.
Я почувствовал предательский приступ жалости. Больше всего, если честно, мне было жаль самого Никитку. Казалось, у него сейчас разорвется сердце. А всерьез ревновать к нему я, простите, не мог. Барышню тоже было жалко. А главное, сейчас такой подходящий случай раз и навсегда получить над ней моральное превосходство. Я раздумывал, как бы её так нагнуть, не ломая...
— С тобой, смерд, разговор короткий. Сколько ты, по-твоему, заслужил?
— Триста плетей! — выпалил Никитка.
— А не много ль тебе, мальчик?
— В самый раз! — храбрился тот.
— А ей сколько положишь?
— Барышне пятьдесят хватит.
— Что! — воскликнула Эжени, оторвав руки от лица, — Да как ты смеешь! Как ты...
— Не прекословь! Пусть, дура, душу отведет!
— Что!... Что!... — задыхалась от гнева Эжени.
А Никитка, не дожидаясь приказа, слетал за хлыстом для верховой езды.
— Раздевайся, дружок!
Никитка мигом стащил портки.
— Позвольте мне уйти, — слабым голосом проговорила Эжени.
— Ни в коем случае. () Смотрите на вашего любимчика. Хорош?
Никитка улегся ничком на софу.
— Ноги-то привяжите, барин. А то взбрыкну ненароком.
Плеть звонко щелкнула по великолепной белой заднице.
— Ай! — взвизгнула Эжени.
Не торопясь, можно сказать, с любовью, я нанес двадцать ударов по всему телу.
— Остальное потом. А вы, барышня, не хотите ли отдать Никитке свои? Все, что он вам насчитал? Примешь, Никит, барышнины?
— С моим превеликим удовольствием!
Я протянул ей хлыст. Она в нерешительности взяла его двумя пальчиками, казалось, вот-вот уронит.
— Бей, дура, делай, что велят, —
