тобой поговорить сегодня вечером. Очень серьезно.Я скривился, как от резкой боли. Надо же так испортить все удовольствие от еды! Глянул на мать, ее серые глаза смотрели на меня настороженно и внимательно. Как мент, ей богу. Терпеть не могу ее нравоучений, с которых она легко скатывается на нытье и причитания. И мне же ее потом утешать, как маленькую девочку. Будет корить меня непутевым отцом и пугать колючей проволокой. — Может не надо... — промямлил я, отводя глаза. — Надо! Очень надо, — бросила мать и уткнулась в свою тарелку.После ужина вспотев еще сильнее, я отправился в душ и смыл с себя эту пакость. Нацепил трусы и отправился в зал смотреть телик. В середине 1990-х писишников и прочих айпэдов ни у кого не было, а если еще и видака нет, как у нас, телек последнее утешение нищего провинциала. С пацанами же мне тусить не хотелось, обрыдли кореша за долгое лето. И в кои-то веки я решил провести вечер дома. Через пару недель в школу, и таких вечеров станет, к сожалению, больше.Мать, помыв посуду и закруглившись с вареньем, тоже отправилась в душ. А я пялился на полуголых красоток из нового бразильского сериала. В те времена это было чуть ли не лучшее шоу по телеку. Эти оливковокожие девахи меня в конец доканали. Хрен торчал как корабельная мачта, я прикрыл его легким покрывалом и повернулся чуть на бок, чтобы перед матерью не палиться.Она вернулась в зал. Сменила свой пропотевший халат на просторную, но короткую ночнушку, которая не так уж сильно прикрывала ее полные белые ножки. У мамы был небольшой мягкий животик, широкие бедра и изящные икры с тонкими лодыжками. Ей исполнилось 37, но все еще было понятно, почему отец втюрился в нее без памяти и даже завязал на несколько лет со своим грязным бизнесом. Небольшие морщинки от затаенной усталости и постоянного тихого горя почти не портили ее миловидного лица. Обесцвеченные, чуть вьющиеся волосы обрамляли его, за это я иногда в шутку называл ее Миледи.Она села у меня в ногах на наш большой потрепанный в бурях жизни диван. Мы иногда с веселой горечью называли его «остатки былой роскоши». Несколько минут мама честно пыталась воткнуться в перипетии бразильских страстей, но взгляд ее постоянно косил на меня. Я поерзал, чтобы получше скрыть свой стояк, никак не унимающийся. Что-то она крепко задумала, мамку свою я хорошо знал. И это заставляло меня изрядно нервничать. Начнет, не дай бог, требовать от меня каких-то ответственных заявлений, за которые нам обоим потом будет стыдно.Как только пошли по экрану титры и заиграла бравурная карнавальная музыка, мать так громко вздохнула, будто на себе тащила эту бесконечную мыльную оперу. — Сынок, я много думала о твоем будущем...Опять! Меня реально всего перекорежило от стыда и презрения к самому себе. От стояка и следа не осталось, какое там!Я — все, что у нее есть, и вот так на глазах беспомощной женщины сливаю свою жизнь в унитаз. К этой максиме сводились обычно ее монологи. Весь вечер теперь придется выслушивать ее нытье. От угроз она обычно без всякого перехода переходила к увещеваниям, а потом скакала обратно. Я изнывал. — Сынок, любимый мой сыночек, я действительно последние несколько дней очень серьезно думала о нашем с тобой будущем...Ее голос пресекся от волнения, грудь под ночнушкой вздымалась, и я рискнул вставить... — Ну, мам... Может не надо! Сегодня же суббота, расслабься хоть в выходной день!... Школа начнется и будешь тогда меня пилить!Мать нетерпеливо махнула пухлой рукой. — Ты не дослушал меня. Я думала не только о будущем, но и о причинах твоего такого поведения, которое может очень легко разрушить это будущее. Ответь мне, пожалуйста, на один важный вопрос...Она опять замолчала, облизнула губы и уперлась взглядом в голую стену, будто там хотела прочесть точное выражение. Вот теперь я начал бояться по-настоящему. Никаких вопросов серьезных ... она никогда не
