задавала. Обычно ей обо всем докладывали добрые люди, а она в ответ истерила, выказывая свое неудовольствие. Ничего я в жизни не боялся, по скудоумию и неопытности, но детский страх перед слезами и горем матери по-прежнему имел свою тяжелую и суровую цену. — Послушай, сынок, — опять завела она и перевела взгляд со стены на потертый палас, — послушай сынок, это очень важно...Она так долго тянула, что мой страх стал сменяться заинтересованностью. — Меня вот какой вопрос мучает... Тебе уже 16, ты совсем вырос, но я не вижу, чтобы ты гулял с девочками. А ведь в твоем возрасте уже давно пора.Она резко замолчала и уставилась на меня широко открытыми глазами, как будто спросила что-то невероятное.И что я, интересно, должен был ей ответить?Я стал тянуть время, чтобы сообразить. — Ма-ам, ну вечно ты начинаешь!... Что еще ты такое выдумала!... Какие девочки?!Мама положила мне руку на бедро и ободряюще погладила. Улыбнулась мягкой улыбкой мудрой старухи. Ее серые глаза сияли. — Самые обыкновенные, — протянула она. — С девочками тебе нужно дружить — вот к какому выводу я пришла.Она поморщилась. — Девочки не любят хулиганов, они могут тебя направить на правильный путь. Придется вести себя прилично, чтобы завоевать их доверие.И это мне говорит женщина, вышедшая замуж за вора-рецидивиста! — Н-ну не знаю... Мам, ты понимаешь, какое сейчас время. Хищный капитализм. Так по телеку говорят. Девочки за красивые глаза любить не станут. Башли, башли — вот, что их интересует. Нет башлей — ты никто! Мне придется воровать или еще хуже, чтобы удовлетворить их потребности! Мам, ты своего сына толкаешь на преступный путь!Я даже вскочил на диване — за живое она меня задела, да и пугнуть я решил ее посильнее, чтоб быстрее отстала.Мама даже руками замахала. — Что ты! Что ты! Я ведь тебе только добра желаю! Денег тебе я давать буду, как и всегда!Теперь уже я махнул рукой. — Какие твои деньги! Сами еле сводим концы с концами, не до развлечений. Говорил тебе, что мне надо школу бросать и начинать деньгу зашибать...Мама поднялась с дивана. На сквозняке от открытого окна ее ночнушка развевалась. В свете люстры я видел мелкие пупырышки, покрывшие кожу ее гладких белых ног. Она уперла руки-в-боки и уставилась на меня своим самым категоричным взглядом. — Ну уж нет Константин Сергеевич! Как хочешь, но образование ты у меня получишь! Без него ты еще быстрее на нарах окажешься, как твой отец беспутный!Она повалилась на диван, будто разом утратила силы. Уткнулась лицом в ладони, уперев локти в колени. Замотала головой, как бы стараясь отогнать от себя эту опасность. Кажется, я начал слышать ее тихие всхлипывания. Я снова сел на диване, коснулся рукой ее плеча, а когда она ее сбросила, придвинулся ближе и приобнял маму. — Ну мам, я не сяду, честно!... Ты будешь мной гордиться!Звучало это по-детски тупо. Как исполнять обещание я не знал, да и не собирался. Она опять выиграла, вытянула из меня это жалкое блеяние. Я очень любил ее, но и чувствовал раздражение от ее шантажа.Мать отняла руки от лица. Ее глаза были, красные, веки припухшие. Она долго смотрела на меня мягким печальным взглядом, я сломался, опустил взгляд. — Я знаю, знаю... Сынок, это я во всем виновата!... Не смогла обеспечить тебе радостного детства, вывести как следует в люди... Совершила ошибки, а ты теперь за них платишь.Ну вот, к раздражению моему добавилось щемящее чувство вины. Да она меня как лимон выжимает! — Какой ты был славный милый малышок! Такой ласковый! Все на ручки ко мне просился, минуты без мамочки провести не мог! Я так хочу показать тебе, как много в мире есть хорошего и красивого, но не могу, не могу!Она тихо заплакала, а я, раздираемый переживаниями, вцепился в нее, стал целовать в щеки, невольно стирая следы слез. Приговаривал: — Мама, мама, все будет хорошо!Минут через десять она
