времени они жалились язычками, дрожащими, как голубиные головки, или вылизывали друг друга требовательными, одуряющими лизаниями — а я смотрел на них и лопался, как радужный пузырь. Они двигались медленно, плавно, упоенно, будто танцевали какой-то колдовской танец. Я слышал, как они скулили — тихо и нежно, как малые щенята... Вскоре они утонули в волосах Гвен, растрепанных ветром, и я перестал понимать, где чье лицо.Не помню, как я выбрался, как пришел домой...***Гвен в последнее время как сумасшедшая: носится, поет, смеется сама себе, танцует с козами и с Рексом... Я держался, сколько хватило сил. Я показывал, что у меня тоже есть гордость — но прошло два дня, и я сдался.К тому же она так улыбалась мне, так заигрывала со мной... Кто из нас козленок, интересно? Я крепился — но она вдруг обняла меня, поволокла на кровать, повалила, как щенка — и стала тереться об меня и тискать, как когда-то, и приговаривать: — Ну не дуйся, не дуйся на меня! Ну не надо! Ну давай дружить! Ну давай, давай, давай дружить, мой суровый, непреклонный, несносный, обожаемый, конопатый любопытный братишка! Давай дружить!..Она ерошила мои волосы и дула мне в нос. Я хотел высказать ей все, что накипело... но щеки сами расползлись в улыбке, из глаз сами полились слезы, и тело само выгнулось и вжало меня в Гвен, в нежную ложбинку ее грудей и в ее волосы, которыми она щекотала меня, как маленького. И внутри у меня щекоталась нежная щекотка, золотисто-пушистая, как ее волосы.После этого я не мог обижаться, а мог только преданно смотреть на нее, ходить за ней и вздрагивать, когда она улыбалась мне.Ну почему у меня нет силы воли?! Это все Гвен. Она слишком красивая и хорошая, вот что. Я даже не слишком злюсь на этого Ниира: не влюбиться в Гвен ну просто невозможно. Я бы на его месте не смог бы.Интересно, кто он такой? Неужели настоящий эльф?***Перо не держится в руке...Три дня я терпел, что Гвен ходит в горы. Три дня я таял от ее улыбок и оттого, что она попросила меня вымыть ей голову. Это было райски приятно — месить густую пену в ее гриве. Она у нее, как подсохнет, раскудрявится так, что просто ком в горле. Мелкие-мелкие колечки и спиральки, горят густым золотом по всей длине до самой попы...Но сегодня я не выдержал. Сегодня я потащился за ней, как шпион, презирая себя за свое любопытство. И был наказан.Когда я залез в свое укрытие — они уже лизались, как сумасшедшие. А потом я похолодел весь, от макушки до пяток, потому что Ниир начал раздевать Гвен. Он потянул с нее платок, прикрывающий грудь и плечи... — Ты ведь обещала мне, Гвен, — сказал он. — Ты сказала: «дай мне три дня». Я не понимаю... Я же вижу, что нравлюсь тебе. Почему?... — вопрошал он, глядя в пунцовое сумасшедшее лицо Гвен.И тогда она отпустила его руку, и он стащил с нее платок, оголив плечи, нежные, как сливочный крем.Я смотрел, как моя нежная Гвен постепенно оголяется, как из выреза выныривают ее груди — и в сердце у меня стучали страшные барабаны, и я не мог шевельнуться. Я видел, как оголились розовые соски, пухлые, как цветы в нашем саду, и вслед за ними — вся ее грудь, круглая и мягкая, как горки взбитых сливок.Я лежал и не верил, что вижу это вживую, — а Ниир, нагнувшись, целовал ей грудь, поглаживая Гвен по голым плечам и спине. Страшные барабаны не утихали, а наоборот — задрожали вдвое сильней, потому что Ниир потянул с полуголой Гвен юбку.Она закрыла глаза. Мне вдруг стало жутко, и я тоже зажмурился; а когда открыл глаза — моя Гвен была голой. Ее юбка лежала на траве, накрыв ступни, — и на всем теле Гвен не было ни клочка одежды.Я видел матовый изгиб ее бедер; он отозвался во мне сладким криком, и я понял, что сейчас взорвусь и лопну... а между ног, между стройных голых ножек Гвен курчавилось волосатое, пушистое, стыдное — чернело открыто, как какие-нибудь усы или борода. Две мягкие припухлые створки, покрытые шерстью...Ниир нагнулся и
