его глазами. Только теперь ему стала очевидна вся катастрофическая нелепость произошедшего. Чувство стыда душило его: щеки так полыхали, что он инстинктивно подносил к ним ладони, а в запрокинутой голове маятником ходила одна единственная мысль: «Узнают!».
Спустя некоторое время, уже в своей спальне, он сидел на кровати, покачиваясь на скрещенных ногах из стороны в сторону, будто кающийся буддистский грешник. Мылкая волна омерзения поднималась из глубин его существа, затапливая и частящее сердце, и замершую душу. Что будет? От дяди можно ожидать чего угодно. Гио живо представил, как во время очередного спора с отцом Аслан с едкой ухмылкой оборвет хвалебную песнь зятя в честь сына, наклонится к самому его уху и шепнет несколько судьбоносных фраз. А мать? Как смотреть ей в глаза, узнай она об извращенном влечении несовершеннолетнего сына к ее родному брату? Так, в течение одного часа, на мир Гио опустилась непроницаемая пелена отчаянья.
Утро было еще более мучительным. Сославшись на боль в животе, Гио отказался от завтрака. Мать принесла ему отвар из каких-то трав, который он, давясь от горечи, поскорее выпил, лишь бы избавиться от её присутствия. Обращенный на него взор, полный ласкового участия, мягкие руки и неспешная речь — все, что составляло мать, — могло скоро обратиться ледяным отчуждением.
Когда мать, плотно затворив ставни, вышла, он подбежал к двери и прислушался. Из общей комнаты доносился непринужденный смех отца, по-утреннему хриплый и родной, звон чайных приборов, шум радио, а чуть позже — и тут он весь подобрался, как проткнутый иглой паучок, — мелодичный бас дяди. Утихшая, было, паника вновь начала разливаться по жилам юноши. Различить отдельные слова было невозможно, а предполагать то, что, быть может, в эту самую минуту он, сохраняя на лице маску отеческой тревоги, посвящает его родителей в шокирующие подробности ночного инцидента, было выше его сил. Вернувшись в постель, Гио накрыл голову подушкой и начал обратный отсчет от тысячи до одного. Ждать — это все, что ему теперь оставалось.
За обедом, от которого уже не было возможности уклониться, Гио обреченно дробил вилкой картофельные крокеты. Пока мать разносила горячее, он наполнил стакан до краев неразбавленным сухим вином. Алкоголь позволил его мышцам немного расслабиться, мысли потеряли напряженную стройность. Дядя еще не приходил, его ждали с минуты на минуту.
«Он всё обустраивает свой шатер, — едко пошутил отец, укрывшись от укоризненного взгляда матери за развернутой газетой. — Скажи, пожалуйста, зачем ему понадобилась там лампа дневного света и этот прогнивший матрац, что остался от прежних жильцов. Разве он не высмеивал нашу тягу к городскому уюту? А как же обет спать на сырой земле и довольствоваться дарами матушки-природы?» Мать уже собиралась начать одну из своих привычных отповедей мужу-критикану, когда на крыльце раздался грохот жестяных ведер, означавший, что вернулся дядя. «Я принес свежей воды, — сказал он, входя в комнату большим шагом. — Такая жара стоит, что вода за ночь зацветает». Он сел за стол, прямо напротив Гио, и мать положила перед ним тарелку с дымящимся жарким. Отец не прекращал чтения, отгородившись от домочадцев спортивной колонкой. Он явно был не в духе сегодня. Не глядя на племянника, Аслан выплеснул в большую кружку половину оставшегося в графине вина. Осушив ее, он взял кусок хлеба и разломил его пополам. Один из ломтей, более увесистый, он протянул Гио. «Что это ты хлеба не ешь совсем? — спросил он каким-то высоким голосом, так, что мать обернулась. — Как у нас в горах принято, а? Настоящий мужчина ест только хлеб, мясо и сыр, и пьет родниковую воду, если за вином далеко бегать». Гио подавленно взял хлеб, стараясь не касаться пальцами рук дяди.
«Мой сын растет нормальным мужчиной, — отозвался, наконец, отец, сложив газету и
